black_karlos (black_karlos) wrote in beloe_dvijenie,
black_karlos
black_karlos
beloe_dvijenie

Три генерала.

Во времена пионерского детства меня здорово удивляло, что атаман Краснов был белым. Рвало гармонию. Да и не воевал толком, так генерал-корреспондент какой-то, называл про себя этого человека. Конечно, потом узнал и про отца-генерала, и про Л.-Гв. Атаманский полк. Прочёл немало его статей и попытался осилить атамановы книги - увы. Весьма бодрый журналист, на мой вкус, оказался очень скучным и плохим писателем. Бывает. Многим нравится.
Как-то попалась в руки "Скорбная памятка", изданная к 10-й годовщине убийства Семьи генералом А. В. Сыробоярским. Маленькая книжица, посвящённая труду Императрицы и Царевен в Царскосельском лазарете. Кстати, это был серьёзный комплекс - Особый Эвакуационный Пункт - из 85 лазаретов, 10 поездов и т.д. Всё это располагалось в питерских пригородах, реабилитацию раненые проходили в Царских имениях в Крыму. Значительная часть денег шла от Семьи. Сыробоярский там лечился, прекрасно знал обстановку.
Так вышло, что и я встречал свидетельства о высоком уровне этих медицинских заведений - там лечились и подшефные Ея Величеству Александрийские гусары. Гумилёв, например, оставивший благодарственные стихи для Анастасии. А были ещё Ольгинский (помощь солдатским семьям) и Татьянинский комитеты (по беженцам, вот одна интересная деталь из работы этого комитета) И цитаты из романа  Краснова "От Двуглаваго орла к красному знамени", приведённые Сыробоярским, вызвали небольшую оторопь. Пикуль со своей "Нечистой силой" просто малолетний обормот, если сравнивать с гордостью казачества, борцом за Россию Красновым.
В "Позорной Памятке", приложении к своей брошюре, А. В. Сыробоярский цитирует роман Краснова, приводя не самые ещё мерзкие фрагменты, и наивно задаётся вопросом:"Да как же так-то?" Царский генерал, всего через три года после убийства Семьи, пишет такое?! Ага, пишет. Чёрт бы с ним, строчил бы что-то политическое - ладно, привыкли. 

Но это порнография. Никакого преувеличения. Порнография as is. Сейчас творчество таких авторов весьма востребовано в известном жанре.
Атаман (не хочу называть это русским словом "генерал") Краснов быстро сориентировался, и уже 2-е издание, которое широко представлено в сети, было лишено нескольких крупных жемчужин его таланта. К счастью, далеко не всех. Сцена с раздеванием молодого казака перед операцией даёт повод задуматься, не разделял ли атаман некоторых увлечений своих будущих хозяев-нацистов?

Генерал А. В. Сыробоярский просит в конце своей работы:"По прочтении страниц «Позорной Памятки», я покорнейше прошу, постыдныя страницы Генерала Краснова изъять из этой книги. Лишь материальныя условия книги заставили меня внести их в книгу - со священными страницами Русской Истории."
В книжке они остались, по вышеприведённой ссылке можно скачать и всё прочесть. Я такое дерьмо и не поместил бы в коммьюнити, поэтому оставил лишь отрывки политического характера (лишь фрагмент с предсмертной запиской Веры Саблиной не убрал - он вдвойне страшен, ибо написан мастерски), Они представляют позицию автора, а не кого-то из героев, и очень жаль, что его повесили в 1947, а не в 1921. Теперь этим его словам верю безоговорочно:«Я осуждён за измену России, за то, что я вместе с её врагами бесконечно много разрушал созидательную работу моего народа… За тридцать лет борьбы против Советов… Я не нахожу себе оправдания
Все цитаты, приведённые в «Скорбной Памятке», сверены с изд. 1921 г. 

Также Сыробоярский задаёт вопросы своему бывшему командиру по 4-й стрелковой и почти соседу, А. И. Деникину, относительно его воспоминаний.
Прошу учесть, что автор отнюдь не писатель и не журналист, а боевой офицер, текст очень тяжело читается.
Также прошу простить за долгое вступление - я ещё больше не писатель и не журналист. 


Великие Княжны Ольга и Татьяна в обществе корнета 5-го гусарского Ея Величества Александрийского полка К. Н. Батюшкова (стоит; погиб в 1915) и раненых офицеров 13-го лейб-гренадерского Эриванского.

Об одном Писателе-генерале и о его произведении я позволю себе сказать несколько слов, но не на страницах «Скорбной Памятки», а на страницах «Позорной Памятки». 

Я лишь сожалею, что мнe приходится говорить об этом Генерале в дни, когда его дружно поносят в печати за его отзыв о «шкурниках». Это поношение лишь еще ярче подчеркивает по­стыдность всех тех, кто в свое время не возмущался оскорбительным вымыслом этого генерала о Покойной Царской Семье... Неужели же так «важно» защищать доброе имя безвестных «шкурников» и не нужно защищать хотя бы Детей Царя? Ведь они врага­ми не были ничьими, и сострадание должно найтись в душе каждаго к Их страданиям и к Их безвинно пролитой крови. И глубоко пе­чально. что этого сострадания защитники чести «шкурников» в ceбе не пробудили... до сих пор.
Я имею в виду роман «От Двуглаваго орла к красному знамени». Страницы этого романа являются поминальной панихидой Русскому Царю, отслуженной старым русским Генералом.
Столица возрождавшейся Русской Государственности, г. Омск, в свое время помянула память Его — полным забвением.
Представитель победоносной русской Общественности Г-н Панкратов — посвящением улично-газетных очерков, а Царский Генерал, превзойдя всех, ржавыми гвоздями пригвоздил память Семьи Царя своего к позорному столбу Русской Истории.
Невольно поднимается вопрос. Неужели «добровольное» отречение Государя дало безграничное освобождение Царским Генералам от присяги, ими Ему данной? Или, быть может, это осво­бождение дали Генералам большевики, умертвив Царя и Его Семью? Но неужели присяга, освященная верностью ей наших предков, для Генералов нашего поколения являлась лишь контрактом, потерявшим силу 2 Марта 1917 г., когда контракт этот был расторг­ нут Русской Общественностью, при горячем содествии ей Царских Генералов... И неужели никаких, даже моральных, обязательств не сохранилось за теми, кто всю жизнь свою в кровь и в мозг Русской Императорской Армии внедрял Святыя заповеди бытия Apмии, бытия Государства? Ведь сохранили же они за собой ордена, звезды, звание Генерала, Царем им данные?.. Но почему Государя стали почитать они «гражданином», о котором с «безпристрастием» «судей» и «историков» стали писательствовать они?... Казалось бы, у Панкратова по его заслуженному от Царя званию каторжника имелось много больше прав, чем у Генералов на поношение Его, на клевету, но совесть Панкратова все же удержала его от чрезмернаго пользования этим правом.
Какой иронией звучат слова Адмирала Колчака, сказанные мне:«Писательством не пристойно заниматься офицеру», и запретил он на территории России защищать офицеру Священную память Государя и Его Семьи от неправды, все же не совсем потерявшаго совесть каторжника.
Сейчас к 10 летию гибели Царской Семьи в Америке гото­вится к выпуску грязная кинематографическая картина с яркой ролью в ней Распутина.
Русские люди западнаго побережья Америки обратились к Русским организациям всей Америки с призывом к протесту, с призывом осудить всех тех русских артистов, кои принимают участие в снимках этой картины.
Хотелось бы знать, какие протесты поднялись в свое время по поводу сюжета для подобной позорной картины, созданной талантливым пером Царскаго Генерала? Не думал я, что мне когда ли­бо придется писательством заняться, но когда 6 лет назад я прочел страницы Писателя-генерала, то я счел долгом строевого офицера взяться за перо, призвания к коему никогда не было у ме­ ня. Но как первая панихида о Государe Мученике побудила меня выразить скорбь Русских людей, как статья Панкратова заставила меня протестовать, так и страницы возмутительной лжи Генерала-писателя побудили меня записать всю ту быль, которую я видел от начала войны и до конца ея, не из штабов и не из тыла, а в рядах бойцов, в рядах тех «шкурников», шкуры которых без меры, числа и конца развешивались на немецких проволоках по приказу Брусилова, Рузскаго и, вероятно, Писателей-генералов. (В книгах русских и немецких военных историков есть подтверждение этому).
Но сейчас не место этим личным воспоминаниям. Сейчас моя цель одна: ярче, выпуклее дать образ души Императрицы по собственным Ея предсмертным мыслям, чувствам и словам.
Она, еще так недавно общепризнанный «враг Poccии», «без­нравственная мать-супруга, источник всех бед», наиболее нуж­ дается в нашей защите. Грустно, что безсильны мы защитить па­мять Ея от врагов России, но еще печальнее то, что на раненаго Государыни выпал долг защитить память Ея от Генерала Госу­даря... и не от холопа или лакея большевистской власти, не от продажнаго жандармскаго Ген. Комиссарова, за доллары безсовестно порочившаго в Америкe память Государя, а от белаго ге­нерала, Генерала — «надежду» казачества, Генерала-от-Кавалерии Краснова.
Страницы романа этого Генерала должны войти в историю русской революции на ряду со страницами, вписанными уже в нее теми, чьи имена ярко сверкают в историческом актe расторжения военными и гражданскими Генералами трехсотлетняго «контрак­та» между Русскими Царями и Русским Народом.
Несколько страниц, написанных мною в книгу личных вос­поминаний под впечатлением прочитаннаго произведения Краснова, я позволю себе воспроизвести здесь, дабы в скорбную десятую го­довщину трагической гибели Царя и Его Семьи напомнить о том, как память Семьи Государя «почтена» была Его верноподанным Генералом уже после Ея Мученической смерти.
За резкость слов моих прошу простить. Не владею я пером ни литератора, ни дипломата. Написал я то, что подсказывала мне лишь моя совесть. А совесть диктовала мнe по мере сил моих защитить Священную Память Царской Семьи, как от Царскаго каторжника, так и от Царскаго Генерала. Это я ныне и делаю.
Июль 1922 г. Нью Йорк. Я только что прочел роман П. Н. Краснова «От двуглаваго Орла к красному знамени». Не касаясь оценки его, как литера- турнаго произведешя, я не могу не отметить тяжелаго и гнетущаго впечатления, которое осталось у меня при чтении тех оскорбительных и позорных страниц, которыя внес даровитый автор в свое произведение, о несчастных оплеванных всем миром, святых мучениках Царской Семьи. И это гнетущее впечатление воспри­нято не только мной, но абсолютно без исключения всеми лицами, с которыми мнe приходилось затрагивать этот вопрос. Даже те, кто никогда не знал и близко не видел Царской Семьи, кто был недругом Ея в дни всеобщаго ослепления и верил клеветe на Нее и лишь позже прозрел и понял истину, — все с негодованием высказывались о возмутительных страницах Краснова. Для тех же, кто лично знал Царскую Семью, кто видел их страдаль­ческую жизнь в дни царствования, кто познал их святую душу и жертвенный труд ближнему и с трепетным благоговением следил за Их сверхчеловеческими испытаниями, для этих людей, не хватает и нет слов выразить презрение к автору Генералу, дерз­нувшему на святотатство и осквернение памяти погибших. Довольно было написано и высказано омерзительнаго и лживаго за подлые годы нашей жизни на невинных мучеников. Довольно было вылито грязи на Тех, Кто не сказал и не мог сказать в свою защиту ни одного слова, не произнес ни одного стона.... при пытках своих палачей и физических и духовных.
По всей Советской Poccии, да и вне ея, печатали и будут еще печатать тысячи романов, тысячи мемуаров и всяких документов лживаго свойства, чтобы на веки вечные задушить правду о Великих Патрютах Poccии и ея народа — о Царе и Его Царственной Семье. Сколько же написано и кто пишет и может писать в за­щиту от этой лжи? Te, на ком наибольший долг лежит это сде­лать, кто наиболее близок был к Царю и Его Семье, кто принимал безграничную вepy и любовь Их, те молчат... Печать по­зора безчеспя и измены сковывает их уста. Те люди чести, кто безсчетными могилами сумел вписать в историю Poccии свою лю­бовь к ней и верность Царю, не говорят... Они унесли в свои молчаливые могилы всю ту правду, которую они знали о своем Го­сударе и Его Семьe, и эта правда умерла с ними и умирает с каждым днем в советских застенках, или в нищенских конурах эмигрантов, безсильных исполнить свой нравственный долг перед Poccиeй и всеми ея жертвами. Кто и что до сих пор сделал, чтобы выполнить этот свой долг перед будущими поколениями, наследниками созданнаго нами позора и гибели Родины, чтобы в их сердцах сохранилось святое поклонение невинным жертвам всеобщаго безчестья и всеобщей вины? Каким то безсильным стоном прозвучал голос несчастной А. А. Вырубовой в защиту обожаемой ею и близкой ей Царской Семьи. Промельк­нули чьи-то коротенькия странички воспоминаний и потонули оне в массе повременной печати. И не по ним будущия поколония будут создавать своим воображением образы чуждых им страдальцев. Не истину они будут искать, не правдивое, зачастую беста­ланное, повествование они будут читать неизвестных им X. У. Z. Они будут читать, ценить и верить талантливому перу, красочному изображению далекаго им прошлаго, то, что легко читается, ярко воспринимается и умело на воображение читателя действует. Вот чем прельстятся они... И, без сомнения, роман П. Н. Краснова, охватывающий весь период жуткой эпохи Poccии, художественно рисующий, как на экране кинематографа, всю цепь событий, неминуемо послужит тем материалом, по которому будущия поколения воспримут образы, факты и мысли, изображенные в романе, не как вымыш­ленные авторским воображением, а как действительно добросо­вестно взвешенные и приведенные им фактически данныя. Особен­но звание Царскаго Гвардейскаго Генерала увеличивает вес и пре­ступность вымыслов. Но кто может разобраться в этом? И хотя никто не может насиловать убеждений других, никто не смеет требовать преклонения от тех, кто не имеет даже уважения к памяти Их, но требовать честнаго, правдиваго приговора, особенно над могилами погибших — это долг каждаго.
И тот безчестный приговор, который страницами своего ро­мана внес в историю П. Н. Краснов, требует жестокаго осуждения.
Для меня совершенно не постижима кощунственная фантазия автора, дерзнувшаго коснуться своим пером свято чтимых образов Царственных Мучеников, с той циничной низменностью, которая могла быть присуща лишь безпринципным «сочинителям и писателям» Московскаго комиссародержавия. Невольно задаешь вопрос: чем руководствовался автор, оскверняя священные Рус­ской душе образы Царственных Мучеников? И теряешься в догадках... Не то он заботился отдать дань нашему подлому време­ни, не то стремился угодить специальному кругу читателей.
Вот предсмертныя страницы дневника жены Ген. Саблина. Как помнит читатель, фигура Ген. Саблина есть одухотворенный образ Русскаго патриота, носителя чести, рыцарства и благородства, болевшаго душой за неудачи Poccии и отдававшаго жизнь свою за сча­стье, величье ея. Bеpa Константиновна, жена Ген. Саблина — полная гармония души своего супруга, идеал Русской женщины, матери и жены. Их семейная жизнь была сплошное счастье и любовь, но вот Государыня толкнула жену Саблина в объятия Распутина, и, изна­силованная им, она не снесла безчестия — отравилась.
«... Июля. Он зовет меня. Я не могу ослушаться.
Я не пойду к нему. Бог пусть разсудит нас...
Прости... Боже, как я люблю тебя, Александр, наших детей и жизнь.
Знаю, живую не простишь. Прости хотя мертвую.
Христос с тобою. Будь счастлив.
Прости!!!»
Если несколько страниц далее Генерал Краснов с циничной беззастенчивостью порочит память Императрицы устами им созданнаго урода раненаго офицера, то здесь этой предсмертной испо­ведью идеальной русской женщины он подтверждает полную справедливость всех тех «откровений», которыя произнес этот его «офицер».

Ниже я воспроизвожу «свидетельство» Писателя-генерала о рабо­те Государыни и Ея Детей в лазарете в дни войны.
«В этот лазарет Императрица ушла всем своим сердцем. Здесь она отдыхала от мучений душевных, вызванных разладом и разочарованием. Она понимала, что продолжение войны — гибель для России, по крайней мере, для России императорской, а иною она не могла представить себе Россию. Ей рисовался немедленный, сепаратный мир с Германией, мир, чрезвычайно выгодный для России, с получением Константинополя, проливов, части Малой Азии, теснейший союз с императором Вильгельмом и торжество монархии. Она это сумела бы сделать! Тогда Она прославилась бы в истории, и все увидели бы, на что Она способна. Дальше Она мечтала о патриотическом воспитании народа, сильной Армии и о блаженном веке... Она ездила в Ставку, к своему мужу, зондировать почву и там Она на­тыкалась на невероятную, непримиримую ненависть к немцам, преклонение перед французами и верность во что бы то ни стало своему слову. Человек, который во внутренней политике не держал своего слова и поддавался настроениям и советам министров и общественных деятелей, благоговел перед договорами с Франщей и Англией, и Она ничего не могла сделать. Мешало и влияние матери. <...> Импе­ратрица чувствовала, что от Трона все отшатнулись, даже родствен­ники, и не хотела этому верить. В своем лазарете Она искала утешения, в нем Она хотела самой себе доказать, что все, что если и не говорится, то чувствуется кругом — неправда. Что народ и армия Ее любят и пойдут за Нею.
Лазарет имел два отделения — офицерское и солдатское. И то и другое были поставлены самым лучшим образом. Ласкою и вниманием к раненым Императрица и Великия Княжны покупали себе любовь раненых и письма и выражения благодарности этих раненых принимали за общественное мнение, за мысли всей России, всей Армии.
Раненые возвращались в полки, полные приятных воспоминаний о времени, проведенном в лазарете, о ласках и внимании Царской Семьи, но в полках они видели холодное, а иногда враждебное отношение к Императрице Александре Феодоровне и, боясь заслужить наименование Царскаго холопа, они молчали о своей благодарности лазарету, и лишь некоторые писали трогательныя письма Императри­це и Княжнам. Эти письма далеко не всегда были искренними, но ими в лазарете восхищались, в них видели простое, полное благород­  ства, сердце Русскаго Солдата и по этим единичным письмам су­дили о всей Армии».
Считаю своим правом и долгом опровергнуть вымысел Гене­рала Краснова и засвидетельствовать, что раненые возвращались в полки не с приятными воспоминаниями о времени, проведенном в лазарете Царской Семьи, а со святыми воспоминаниями и молитвенной любовью ко всей Царской Семье. И мы не боялись разсказами своими о «сказке-правде» заслужить наименование Царскаго холопа. У этих «холопов Царских» преданная любовь к своим Царственным Сестрам Милосердия не умирала и не умрет. С Божьей помощью любовь к Царственным Сестрам воскресит раскаяние у тех, кто не знал и не видел Святую Многострадальную Царскую Семью и грешил, повторяя хулу других. Наши письма были не только ис­кренни, а даже больше того, мы писали Государыне ту правду, кото­рую Генералы не писали и не говорили Царю. В своих письмах к Императрице писал я летом и осенью 1916 года о «бойне», совер­шавшейся на фронте Юго-Западных Армий, об уничтожении Армии Государя преступными приказами Генерала Брусилова и других Ге­нералов. И по письмам и правдивым разсказам раненых Императрица знала всю страшную истину и видела пропасть, к которой толкали Poccию те, кто мнил себя призванным спасать ее от «из­мены», от «распутства», от «позорнаго сепаратнаго мира». И вера лишь в милость Бога, вера в победное окончание войны весной 1917 года давала Императрице силу все выносить.
Продолжаю повествование Краснова:
«Жизнь во дворце была для Императрицы каторгой. Своих мучений, своего заискиванья перед Распутиным, своих слез в минуты колебаний, своих симпатий к кровному врагу Русскаго народа — немцам она уже не могла скрывать от окружающих. Она навеща­ла лазареты, где были раненые пленные германцы.
<...>
Только в лазарете Она отдыхала. На операции тяжело раненых, когда, откинув брезгливость, Она помогала хирургу, у постели умирающих, видя страшныя муки молодого тела, разстающагося с жизнью, Она забывала свои личныя мучения и находила странное утешение в страданиях и муках других людей. В лазарете, по вечерам, Она сидела со своими Дочерьми в кругу выздоравливающих, устраивали игры, пели, играли на фортепьяно — создавалось подобие семьи, и Ей казалось, что тут эти расшалившиеся офицеры Ее понимают и любят Ее, как мать.
Иногда в играх слишком развеселившаяся молодежь перехо­дила грани приличия. Хорошеньких Княжен, смеющихся и раскрас­невшихся, охватывали нескромные взгляды офицеров. При игре доль­ше задерживали в своей руке пухлыя руки Княжен, касались их колен, трогали башмаки».
Ниже привожу отрывок из разговора между ранеными лазаре­та, Верцинским и Карповым, сфабрикованный гнусной фантазией Генерала Краснова:
Беседа Императрицы с сестрой Валентиной:
« — Ах, сестра Валентина, надо кончить войну. Нам не под силу сражаться с ними.
Сестра Валентина молчала. Она низко опустила голову на грудь.
-— Надо раньше победить, Ваше Императорское Величество! — тихо сказала она и стала теребить край своего белаго передника.
Императрица не отвечала. Она встала. За ней поднялась и сестра Валентина.
Императрица отправилась во дворец раньше, нежели обыкновен­но. Она была разстроена. Сестра Валентина чувствовала себя виновной в этом, но не могла поступить иначе, да Императрица ее и не обви­няла. Она понимала ее, но знала, что Ее-то никогда и никто не поймет».
А этот «роман» между донским казаком, храбрым, пылким и чистым юношей офицером и Великой Княжной Татьяной Никола­евной... Во имя чего сфабрикован этот вымысел, рисующий Княж­ну бездушной, нечуткой, спокойно рассуждающей, что на войне офи­церы должны умирать, без этого не будет победы. И в дальней­шем, когда этот юноша уехал на фронт, поклявшись умереть для Нея в бою, Великая Княжна не только не помнила о его любви к Ней, но даже совершенно забыла о его имени и фамилии. А когда Ей напомнили о нем, Она сказала:
« — Это хорошо, что убило его, а не кого-либо такого, у кого осталась семья. Несчастныя, голодныя дети. Правда, Валентина Ивановна, для государства лучше, если гибнут холостые?
— Всегда тяжело, когда убьют кого-нибудь, — с подавленным вздохом сказала сестра Валентина. — А молодых мне особенно жалко. Вся жизнь их впереди. Он так был предан вам и Государю. Такие люди, Татьяна Николаевна, особенно дороги теперь.
Татьяна Николаевна испуганно посмотрела на сестру Валентину. Эти дни так много чуялось смутного и недоговоренного и во дворце, и в Ставке, и в лазарете.
— Вы не помните его имени, сестра Валентина, — робко спросила великая княжна, — я хочу записать его в свое поминание.
— Алексей, — сказала сестра Валентина, встала со стула и пошла из комнаты.
Татьяна Николаевна посмотрела на нее с удивлением, потом взглянула в окно и вдруг побежала из приемной. «Надо письмо показать маме и Ольге и Марии с Настасьей. Все-таки это хорошо, что офицеры так умирают. Это показывает, что они верноподданные!» — думала она, сбегая по лестнице в столовую, где должны были быть в эти часы Императрица и сестра Ольга.
Так кончился «роман» молодого Алеши Карпова.»
Выше я привел страницы П. Н. Краснова, знакомящаго читателя не только с работой Императрицы и Великих Княжен в дни вой­ны в лазарете, но и дающаго также представления о характерах, мыслях и некоторых духовных сторонах Царственных Сестер Милосердия...
Поверхностно, наслышкой воспринявший кое-какие слухи, сплетни и разсказы «очевидцев» и «приближенных», автор смело набросал при помощи собственнаго воображения невероятные образы, не­вероятные факты, не существовавшие мысли и разговоры и, отделав в красочную форму своим талантом, преподнес, как яркую кар­тину были.
Особенно постыдны строки, рисующия атмосферу чувств больных и Царственных Сестер лазарета, где будто бы Императрица «находила странное утешение в страданиях и муках других людей»; где «развеселившаяся молодежь переходила границы приличия... задерживали в своих руках пухлыя руки Княжен, касаясь их колен... трогали башмаки»; где, по словам раненаго Верцинскаго, «смотрят и оперируют молодых, красивых, которые бьют на чув­ственность, раздражают нервы», а «в отношении такого, у котораго вчера отняли ногу по бедро, а сегодня он умер, сами не оперирова­ли, даже не глядели»... и, как бы в подтверждение этих слов ране­наго, «Татьяна Николаевна прошла мимо, даже не посмотревши на Вер­цинскаго, точно догадывалась Она о той злобе и непримиримой нена­висти, которая была к Ней в этом человеке».
А эти разговоры, яко бы возможные между офицерами лазарета, о перепорченных Распутиным Великих Княжнах?.. О роли Распу­тина при Императрице, современной Мессалине?.. С гадливым чувством читаешь эти страницы. Не образы негодяев, подобных Верцинскому, рисуешь себе, а безстыдство автора не-го-дяя Генерала, силящагося сорвать последние, еще сохранившиеся от всеобщих усилий, лоскутки одежд Невинных Страдалиц, чтобы провести их наги­ми перед жадно устремленными на них глазами толпы, ищущей возбуждающих видов, зрелищ и разоблачений. И Его Высокопревос­ходительство Генерал-от-Кавалерии Краснов не поскупился: на ме­ждународный рынок для жаждущих подобных острых лакомств он вынес на продажу то, что в сердцах многих хранит­ся, как случайные священные дары от той ужасной жизни, которая, ограбив их, растоптав все драгоценности души, не могла лишь от­нять последних святынь — воспоминаний... Воспоминаний о Тех, Кто неземными был в дни нашего безумия и Кто ушел с земли, прой­дя через неизмеримыя страдания, которых, видимо, наше поколение не поймет и не оценит.
Я вынужден также привести грустныя страницы из мемуаров другого Генерала (Деникина - В.К.), уважение к коему, как Генералу-вождю, не позволяет мне упомянуть его имя, как автора этих страничек.
«Но наиболее потрясающее впечатление произвело роковое слово:
— Измена.
Оно относилось к императрице.
В армии громко, не стесняясь ни местом, ни временем, шли разговоры о настойчивом требовании императрицей сепаратного мира, о предательстве ее в отношении фельдмаршала Китченера, о поездке которого она, якобы, сообщила немцам, и т. д.
Переживая памятью минувшее, учитывая то впечатление, которое произвел в армии слух об измене императрицы, я считаю, что это обстоятельство сыграло огромную роль в настроении армии, в отношении ее и к династии, и к революции.
Генерал Алексеев, которому я задал этот мучительный вопрос весною 1917 года, ответил мне как-то неопределенно и нехотя:
— При разборе бумаг императрицы нашли у нее карту с подробным обозначением войск всего фронта, которая изготовлялась только в двух экземплярах — для меня и для государя. Это произвело на меня удручающее впечатление. Мало ли кто мог воспользоваться ею...
Больше ни слова. Переменил разговор...»
И, приведя эти строки, хочется мне сказать:
Да, потрясающее впечатление должно было произвести на Армию роковое слово «измена». Но когда через много лет мне попались эти строки и я узнал не только о возможности, но даже о факте подобнаго разговора между 2-мя Генералами-вождями Русской Армии, я был и потрясен и удручен глубиной той бездны, над которой Россия стояла много ранее Февраля 1917 года.
Да, в Армии громко шли разговоры об измене, предательстве Императрицы. Но разговоры эти дошли в Армию, пройдя через шта­бы и даже через Царскую Ставку, где на страже чести Армии, защи­ты Трона были Генерал Алексеев и его «славные» сподвижники: Рузский, Брусилов и мнorиe другие, им подобные печальные «герои» минувшей эпохи. Но самое ужасное и потрясающее — в том отве­те, который дал Генерал Алексеев, ответ, который, вероятно, не мог разсеять глубоко проникшее в вопрошающаго Генерала подозрение об измене Императрицы. Была-ли Русская Императрица из­менница, «теперь» знают все, но разговор двух Генералов, во­ждей Русской Армии, должен стать историческим, особенно, если сравнить его с разговором солдат, который автор-Генерал лич­но слышал и вписал на свои страницы той же книги. Привожу его полностью:
«Помню, как на одном перегоне завязался спор между железнодорожником и каким-то молодым солдатом из за места, перешедший вскоре на общую тему о бастующих дорогах и о бегущих с поля боя солдатах. Солдат оправдывался:
— Я, товарищ, сам под Бржезанами в июле был, знаю. Разве мы побежали бы? Когда офицера нас продали — в тылу у нас мосты портили! Это, брат, все знают. Двоих в соседнем полку поймали — прикончили.
Меня (т. е. Деникина - В.К.) передернуло. Любоконский вспыхнул:
— Послушайте, какую вы чушь несете! Зачем же офицеры стали бы портить мосты?
— Да уж мы не знаем, вам виднее... 
Отзывается с верхней полки старообразный солдат — «черноземного» типа:
— У вас, у шкурников всегда один ответ: как даст стрекача, так завсегда офицеры виноваты.».
С тяжелым чувством и стыдом хотел бы задать автору этих воспоминаний вопрос:
«Ваше Превосходительство, когда Вы вели с Генералом Алексеевым разговор об измене Императрицы, не спросили ли Вы Ген. Алексеева о том, зачем же Ея Величество стала бы продавать Ар­мию, Россию, Царя и Своих Детей? И какой Ген. Алексеев дал на это ответ?»
Как жаль, что при разговоре этих двух Генералов не было лица черноземнаго типа, которое голосом Русскаго народа так же трезво обяснило бы господам Генералам страшный смысл слова «измена», проникшаго в Ар­мию.
Переживая памятью минувшее, должен сказать, что роковое сло­во «измена» не только проникло в Русскую Императорскую Ар­мию, но оно фактически вступило в командование Армиями задолго до революции Но об этом подробно выскажусь я в другой раз.
Генерал этот недавно уделил много внимания письмам, полученным им из «стана ботьшевиков». Надеюсь, он уделит внимание и этим строкам строевого офицера, прошедшаго в 14-м году через Львов, Рава Русская, р. Сан к Кракову; в 15-м году разделившаго с Apмией бедственный отход, а в 16-м году в рядах его Железной Дивизии (4-я стрелковая - В.К.) бравшаго Луцк и не в первый и не последний раз своей кровью заплатившаго за победу; глубоко чтил он Генерала-вождя, но безсилен он чтить Генерала-писателя.
Непонятным является также, как мог тот же Генерал, лично никогда близко не знавший Государя, внести в свою книгу суждение о характере своего покойнаго Верховнаго Вождя, который, по его словам, «никого не любил, разве только Сына. В этом была трагедия Его жизни, человека и Правителя».
Как мало правды в этом суждении и как далек Генерал от истины для объяснения нам не только трагедии Государя, но и России!
Свидетельство этого Генерала о полном безучастии Государя к вопросам стратегии — я не мог принять на веру, и лично обра­тился за разяснением к Генерал-Квартирмейстеру Царской Ставки Генералу Лукомскому (в бытность его в Нью Йорке).
Он мне сказал: Свидетельство Писателя-генерала не верно, не справедливо и ему, Генералу Лукомскому, абсолютно не понятно. Наоборот. Государь во все время пребывания в Ставке с исключительным вниманием, интересом и любовью вникал и изучал все намечавшияся и выполнявшияся военныя операции. И этому делу Госу­дарь ежедневно уделял мнoгиe часы своей работы.
Спрашивается: во имя же чего Писатель-генерал без всякаго права и без всякаго авторитета неправдиво приписал своему покой­ному Верховному Вождю полное безучастие к делу, стоившему Pocсии так много человеческих жизней, давая этим право делать вывод или о невежестве Верховнаго Вождя, или о преступном безразличии к жертве народной... Как больно и стыдно за, именно, полное безучастие Царскаго Генерала найти и поделиться с нами правдой о нашем Верховном Вожде.
Если Генерал честно заблуждался, то пусть он честно сознается в этом. В противном случае он должен дать более авторитет­ные доказательные факты, порочащие Государя, как Верховнаго Во­ждя Армии, как Правителя и как человека. От лица Русских офицеров я прошу его ответить по этому вопросу.
Еще более жестоким осуждением звучат строки Генерала о том, что Государь «мучениями и смертью Своей и Своей Семьи заплатил за все вольныя и невольныя прегрешения ПРОТИВ Русскаго народа»...
С подавленным молчанием пройду слова того же Генерала, свидетельствующаго о том, что «в Царском Селе ткалась липкая паутина грязи, распутства и преступлений», которой были покрыты «интимные Цapcкиe покои»...
Не моему слабому перу доказывать и опровергать вымыслы и заблуждения наших летописцев Генералов. Мое лишь право —- от­крыть страницы, самой жизнью вписанныя и судьбой мне хранить порученныя... Но не коснусь в этой книге я личных своих воспоминаний о Царской Семье и о Государе. Лишь в дальнейшем приведу я эти воспоминания и не как восторженный гимн осчастливленнаго лаской Царской Семьи впечатлительнаго человека. А я их вплету в разсказ мой о многом, чему свидетелем я был. И пусть на фоне мрачной и трагической действительности Русской жизни вырисуются образы Тех, на Кого так единодушно и справа и слева возводят лишь вину, преступления и грехи против Русскаго народа.
Отрадно только то, что в этих обвинениях подлиннаго голоса Русскаго народа мы не слышим, да его и нет, так как именно в Русском народе, в толще его память о Государе свято чтится, а му­ченическая смерть Царя и Его Семьи почитается ниспосланной Господом в наказание за грехи Русскаго народа.
А кто из Русскаго народа наиболее согрешил перед Богом, это может лишь подсказать каждому из нас наша совесть.

Tags: Краснов, Романовы, воспоминания, идеология, книги, ссылки, фото, эмиграция
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 15 comments